2.
Мы уезжаем телом, а душа, как говорит моя коллега Юлия Же, переезжает последней. Можно получить ВНЖ, купить дом мечты и построить карьеру на новом месте — и все еще видеть во сне Неву, и смотреть по ночам фотографии любимого летнего города, и чувствовать во сне его запах, и просыпаться в слезах.

3.
Выбирая путь эмиграции, надо быть готовым, что ты окажешься гражданином никакой страны — на время или навсегда. У многих в первом поколении эмигрантов это чувство дома так до конца и не складывается, дай бог оно сложится у их детей. А если вдруг через несколько лет вы решите вернуться — можно обнаружить, что дома вы тоже уже чужой. Так же, как дерево, выкопанное с корнем, может не прижиться ни на новом месте, ни на прежнем.

4.
Вынужденная эмиграция, связанная с политическими мотивами — как та, что случилась в 2022 — часто осложняется еще и как бы запретом на горе. Многие хлопнули дверью и запретили себе горевать. Это было похоже на бегство из дома, от спятившей матери. И пришлось запретить себе по ней скучать, хотеть ее спасти, мечтать, что она будет другой, иначе слишком невыносимой становилась амбивалентность этих чувств, смеси боли и гнева.

5.
У некоторых моих пациентов, которые работают с темой эмиграции, есть общий симптом — лишний вес, отеки и хроническая усталость, что в одной из психоаналитических интерпретаций может отражать невыплаканные слезы. Многие заткнули себе рот и просто стали строить новую жизнь. И тогда начинает говорить тело — на языке бессонницы, отёков, тревоги без повода в три часа ночи.


6.
На новом языке ты кажешься себе младше и как будто глупее. Твои шутки беднее, твои формулировки грубее, твой искрометный юмор плохо переводится на новый язык и приземляется в новый контекст плоско и грузно, вызывая не взрыв оглушительного хохота, к которому ты привык, а снисходительный смешок. Это кажется мелочью по сравнению с другим валом проблем в эмиграции, но это нарциссическая рана — потеря не только дома, но и виртуозности собственной речи, а вместе с ней — части взрослого, компетентного «я».

7
Между теми, кто уехал, и теми, кто остался, вырастает стена — хоть многие и пытаются делать вид, что ее нет. У одних это вина выжившего: «я в безопасности, а они нет», у других зависть, третьих нарекают предателями. Граница между государствами оказывается еще и символической психической границей с теми, кто был нашим домом. Иногда ее приходится удерживать силой, чтобы проще было отделить себя от прошлого и окончательно перешагнуть в новое.

8.
Дети эмигрантов знают это горе на вкус, даже если мы ни разу не проговорили его вслух, даже если их тщательно оберегали от этого. Трансгенерационная передача работает не словами, а паузой и молчанием там, где должен был быть рассказ, ответ на неудобный вопрос. Ребенок считывает то, что взрослый не смог прожить, и проживает это за него.

9.
Те, кто уехал один, горюют дольше и тяжелее тех, кто увез с собой семью. Партнер, ребенок, родители рядом — это живое доказательство, что дом с тобой, даже когда его физически больше нет. У тех, кто уехал один, этого доказательства нет — только пустая квартира, которая каждый вечер заставляет задаваться вопросом, все ли я делаю правильно.

10.
Эмиграция — это инициация. Мы можем проецировать на нее свои фантазии о лучшей жизни, и здорово, если так и происходит. Но часто она не обещает ничего, кроме самого перехода, в конце которого можно найти себя кем угодно: обновленным или сломанным, счастливым или потерянным, «со щитом или на щите».